Надир Сафиев редактировал журнал «Вокруг света», писал рассказы о путешествиях в 1970-1990-х годах, он знает толк в путешествиях. А здесь путешествовать читателю приходится по волнам памяти писателя. Приехав на Арбат прямиком из Эстонии, молодой горячий Надир пытается стать великим оперным певцом, благо, что на Арбате огромная плотность людей, учреждений, атмосферы искусства. Эта концентрация театральных, оперных, музыкальных людей стала причиной сугубо биографического акцента повествования: «ЂЂЂс лёгкостью мог заменить «я» на «он» и таким общеизвестным приёмом спустить себя с пьедестала, но мне слишком везло на прекрасные встречи, и я ни за что на свете не хотел бы отдавать их третьему лицу». В какой-то момент чтения кажется, что слишком много обид накопилось у первого лица повествования на прожитую жизнь, но эта кажимость рассеивается точными попаданиями в типажи, ситуации, атмосферу. Иногда остро блеснёт лирическая метафора. А любое правильное остранение, как и блеск, начинается с метафоры, сравнения, мысли.
Дворяне ли мы? Кто-то да, на зависть КПРФ. Но есть географические особенности распределения этого мифического после 1917 года «спайса», дворянства. Во-первых, арбатство, растворённое в крови, неистребимо, как сама природа. Во-вторых, я дворянин арбатского двора, своим двором введённый во дворянство. Валентин Никулин поёт эту песню Окуджавы и странная особенность арбатских дворов отчётливо ощущается. О, это чувство утопического дворянства арбатских переулков, ролей В.Никулина и песен Окуджавы, мастерство вахтанговских и консерваторских людей. Не спасает никого дворянство и мастерство, но придаёт смысл месту временного пребывания, наделяет смыслом место и время. Сам Арбат, как особый географический локус Москвы, придавал смысл всей бесконечной Московии. Но всё проходит, всё пропало, снесли Собачью площадку в угоду марсианскому Калининскому проспекту, утонула советская, а на самом деле дворянская, экстатическая, предельно литературная, романтическая цивилизация.
М.: ИД «Ключ-С», 380 с., 3000 эк., 2012
Надир Сафиев «Повести арбатского жильца».
Биография это география, геология и, особенно, археология. Любое описание путешествия в города и страны невозможно без перемещения между пунктами биографии пишущего. Писатель начинает играть за себя, выпучивая своё ячество, переходит к ужасу вспоминания и делает скачок к романной форме, к полной отстранённости: таким образом местоимения меняют свою начинку. Это несносное, невыносимое личное «я» становится романным «я, ты, он, она», (архе)типическим образом, типажом, лекалом и матрицей для помощи нам, читателям ЂЂЂ в восприятии себя. Увидеть, вспомнить, выследить себя ЂЂЂ цель любого травелога, как пути к смирению, равновесию с миром. Чужое точное вспоминание это опора нашего воображения и мысли до тех пор, пока не удаётся вспомнить себя. Так что читаем эти три путевых дневника и помним - краеведение суть антропология: «Да принесут горы мир людям и холмы правду» (псалом 71).
Совсем неудивительно обилие биографических романов. Да, в определённом смысле, других и не бывает. Слова меняют свой смысл по мере роста писательского мастерства, но разве меняется писатель от вспоминания давно позабытого? Если меняется, то, очевидно, в ту сторону, куда не смотрят обычные, непомнящие себя люди. Но ведь миллионы туристов, миллионы пишущих посты, увешанных фотогаджетами туристов. Почему они не писатели? Просто есть два вида памяти. Одна ЂЂЂ для эсэмэсок, фото и постов, другая ЂЂЂ «помнить себя». Да это ведь и есть самое лучшее, внутренний цимес писательства ЂЂЂ помнить себя, своё, своих. Одно из двух, или подмена себя кем-то другим, неопределённым, расплывшимся «облаком в штанах» туристом, подмена памяти абстрактной схемой, подмена воображения рассудком, чувства ЂЂЂ представлением о чувстве: из-за невозможности вспомнить точно. Или вспоминание себя до глубины элементарного ощущения, способность извлечь ощущение из памяти, новый орган восприятия, как в «Поисках утраченного времени». Неспроста так часто думал о писателе Прусте философ Мамардашвили. Без точной памяти, к которой невероятно трудно пробиться (если писатель не прирождённый эйдетик), не будет сильного воображения, которое зиждется на чёткости всегда раньше нас существующего объекта, даже если этот объект мы сами, субъект. Ну, а без воображения невозможно удержать мысль и тогда всё пропало, караул.
Надир Сафиев, Александр Мильштейн, Александр Иличевский
Три книги от Ли Сина / Мировая повестка / Главная - Русский журнал
Комментариев нет:
Отправить комментарий